?

Log in

No account? Create an account
Атлантис-1. Заявка - Tomorrow is always fresh [entries|archive|friends|userinfo]
Ксюша

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Атлантис-1. Заявка [Sep. 17th, 2014|03:25 am]
Ксюша
Айита Джейн, 1945 года рождения. Метис, место рождения - Резервация Кволла, Северная Каролина.


Прослушать или скачать Joan Baez Forever Young бесплатно на Простоплеер


Адахи

Мой отец принадлежал к племени индейцев чероки. Его звали Адахи, «Живущий в лесу» на языке его народа. Он родился и вырос в Северной Каролине, в резервации Кволла. Когда ему было 30 лет, Америка вступила во Вторую Мировую Войну. Подобно многим своим соплеменникам, он сразу же записался в добровольцы и через год отправился в Европу. Он воевал в Алжире и в Италии, был ранен, получил звание сержанта.

Отец служил под командованием лейтенанта Роберта Джейна. Лейтенант отличался взрывным характером и нетерпимостью к цветным. Хуже всего в его взводе приходилось афроамериканцам, они же чаще погибали. С отцом, однако, у лейтенанта Джейна сложилось что-то вроде дружбы после того, как отец спас ему жизнь в одной из операций. В 44 году в Италии взвод попал в окружение и погиб почти целиком. Отец выжил – его, тяжелораненого, приняли за мертвого и оставили на поле боя, а еще через день нашли свои.

По возвращении в США, отец отыскал семью лейтенанта Джейна – чтобы рассказать им о последних днях жизни его друга и командира. Жена лейтенанта умерла незадолго до войны, и у него осталась одна дочь, Кристин, моя мать. Адахи рассказывал ей об отце, о войне, потом о своем народе и его традициях. Рассказывал о законах природы, которые чтило его племя, о том, что смерть – это часть жизни и приходит она в тот момент, когда путь человека завершен и он готов к новой дороге. Вскоре они вдвоем уехали. Удерживать Кристин было некому – родственников у нее почти не осталось.

В Кволле Кристин приняли холодно – там чтили традиции и белых было немного. Родители поженились по обычаям индейцев чероки. Вскоре у них появилась я. Меня назвали Айита, «Первый Танец», так как родилась я в самом начале весны, когда в горах просыпается все живое. А фамилия мне досталась от матери, поскольку родители не были женаты по американским законам. При крещении я получила имя Анна, но так меня никто и никогда не называл.

Когда мне было два года, в Кволле неожиданно появился мой дед. Оказалось, что он не погиб, а попал в плен, позже был освобожден, воевал и оставался в Европе вплоть до 1946 года, а вернувшись в Америку принялся разыскивать дочь. Никаких дружеских чувств к отцу он, конечно, уже не испытывал, напротив, был в ярости и грозился убить и Адахи и это чертово отродье, то есть меня. Вскоре он уехал и забрал Кристин с собой. Не знаю, уговорил ли он ее или заставил, отец отчего-то отказывался рассказывать мне об этом и вообще о моей матери сверх того, что я уже рассказала. У меня есть ее фотография, там она совсем молодая, еще до моего рождения - и больше ничего.

До 8 лет я росла в Кволле. Официально я не приходилась отцу дочерью, но некому было донести на нас и мы жили спокойно. Меня научили рыбачить, собирать целебные травы и коренья, ткать и шить мокасины. Я чувствовала себя чероки и не задавалась вопросами своей крови. Иногда я спрашивала у отца про маму, но он почти ничего мне не рассказывал.

Когда мне было 8, к нам нагрянула инспекция. Оказалось, что я, во-первых, не учусь в школе, во-вторых – сирота. Вероятно, пожаловался кто-то из соседнего городка, куда мы с отцом приходили продавать рыбу. Меня определили в школу-интернат для индейцев. Там меня коротко постригли, надели жесткие башмаки и принялись учить грамоте, арифметике и тому, что грешники попадают в ад. Я была смышленой, но к дисциплине так и не привыкла, меня постоянно наказывали.

В 10 я убежала из школы. Мы с отцом уехали в Оклахому - там была самая большая резервация чероки и мы надеялись затеряться. Так и вышло. В Оклахоме было странно. Никогда раньше я не видела столько метисов, столько белых, проживающих вместе с индейцами и столько чероки, забывших свои традиции и ведущих себя в точь как белые. Меня приняли в открытую школу для индейцев. Здесь никто особо не интересовался мной и моими документами. Отец нашел работу охранником. Вечерами он все так же продолжал учить меня культуре своего народа, но было видно, что ему очень нелегко вдали от родных гор. Он начал пить, часто менял место работы.

Когда мне исполнилось 16, я уговорила отца вернуться домой. В город я больше не ходила, боялась, что на меня снова донесут. В родных местах отцу стало гораздо лучше. Он снова рыбачил, продавал рыбу, возделывал землю. Наконец, он рассказал мне о матери и о деде. Когда мне сравнялась 18 весна, его не стало. Его похоронили в горах, в тени его любимого дерева.


Джошуа

В школе-интернате был один мальчик. Его звали Джошуа. Он был старше меня на три года, но учился всего классом старше. Когда он попал в школу. Он почти не говорил по-английски и несколько лет оставался в младшем классе, пока учил язык. Он почти не общался со сверстниками и сидел в стороне от игр. Несмотря на тихое поведение, его наказывали очень часто – наверное оттого, что он смотреся чужеродным даже на фоне индейских детей. Он был индейцем больше, чем кто-либо кого я знала.
Его семья была самых чистых кровей. Он знал имена тех его предков. Что шли дорогой слез. Его прапрадед владел десятью чернокожими рабами и возделывал землю. После отмены рабства его семья лишилась всего. Родители Джошуа были очень бедны, но упорно держались своих корней. До 7 лет Джошуа никогда не покидал резервации. Джошуа не просто знал все индейские обычаи, он дышал ими.
Я не помню как мы подружились. Это произошло естественно и сразу. Он не просто был моим другом – мы чувствовали себя как одно целое. Мы говорили о лесах, о рыбалке, о традициях – и в наших разговорах родные места оживали. Он учил меня истории нашего народа – гораздо больше, чем до того рассказывал мне отец. Он рассказывал о своем детстве, о матери – а я никогда не знала, как это – расти с матерью.
Он рассказывал мне, как избегать наказаний, что можно и чего нельзя говорить. Сам же он отчаянно не следовал своим же советам и вечно отрабатывал наказания или оставался без ужина. Я помогала ему с английским, таскала за собой на прогулках, носила ему куски от своего ужина.
По ночам он иногда выбирался из своей спальни и приходил к окну, у которого стояла моя кровать. Так мы говорили, иногда- до рассвета.
Так прошло 2 года. Однажды я начала замечать, что он стал еще тоньше и прозрачнее, чем обычно, а его бронзовая кожа приобрела сероватый оттенок. Он приходил все реже. В школе все больше сидел и начал часто кашлять. Потом он исчез и никто не говорил мне, куда он делся.
Той ночью очень ярко светила луна. Обычно в эти дни я думала. Что на ту же луну смотрит мой отец. Но в этот день она была тревожной, холодной. Не зная почему, я вылезла из кровати, а затем – и в окно спальни. Обошла школу вокруг – везде было тихо и темно и только в одной комнате горел ночник. Это был лазарет. Я встала на цыпочки и увидела в комнате Джошуа. Он молился, стоя на коленях на кровати. Я окликнула его. Он открыл мне дверь. Его всего трясло. Руки и ноги были холодны как лед, то и дело он заходился кашлем. Я уложила его в постель и попыталась согреть собой. Говорила, что месте не могла себе найти и что никто не говорил мне, где его искать. А он вдруг обнял меня и начал говорить. Он говорил о том, что интернат – это ненадолго, еще несколько лет. Что потом мы вернемся домой и наши отцы благословят нас. Что мы построим свой дом, в глубине, почти на опушке леса. Он сам сделает мебель из кукурузных стеблей, а я – сплету циновки и сотку покрывала. Мы будем выращивать кукурузу и яблоки. Мы будем рыбачить и продавать улов. У нас будут собаки, большие умные и верные псы, с которыми не страшно идти в лес, не страшно встретить змею или дикого зверя. Когда у нас появятся дети, я буду петь им песни на языке наших предков, которым он научит меня и мы будем рассказывать им историю нашего народа – про Бога, про дорогу слез, про дедушку – героя войны и о том как удить рыбу.
Этому дому не суждено было появиться. Но в моем сердце он реальнее многого из того, что случалось со мной. Каждый раз, когда я встречала в жизни проявления любви, я сравнивала их с этим домом. Что навсегда со мной. И немногое выдерживало сравнения. Возможно, однажды я найду место и людей, которые заставят меня достать эти воспоминания из своего сердца и дать им жить дальше. Я ищу это место. Даже если никогда не найду – сам поиск не будет напрасным.
Утром меня разбудила медсестра. Джошуа держал меня в объятиях, но был совсем холодным. Его еле отцепили от меня – он уже закоченел. Приехала его мать и забрала его. Потом я искала его могилу –и не нашла.
Он был слабой птицей, я знаю. Нашим детям не суждено было появиться, потому что они были бы слабыми птенцами и в свою очередь дали бы слабое потомство. Но тогда я впервые не смогла согласится с законом жизни. В Джошуа было куда больше, чем во многих сильных и крепких мальчиках. Мир больше потерял, чем приобрел от его смерти.
Тогда я и сбежала из интерната. Мне нужно было поговорить с отцом. Но увидев его, я поняла, что назад больше не вернусь. И мы уехали в Оклахому.


Сэм и Сэм

После смерти отца оставаться в Кволле смысла не было. За время отсутствия все стало чужим, да и зарабатывать на жизнь рыбалкой было все сложнее. Я переселилась в соседний городок, где нашла работу официантки. Там уже привыкли к индейцам, но платили сущие гроши.
Тем временем, в городке заговорили, что в штате опять появились ку-клус-клановцы. Они в основном нападали на индейцев, поздно возвращавшихся домой, избивали и грабили. Однажды, возвращаясь после ночной смены, я наткнулась на двух людей в белых колпаках. Я бросилась бежать, но они вскоре догнали меня. Они были на удивление молчаливы – ни антииндейских лозунгов, ни даже обычной белой ругани. Один держал меня, дугой быстро нашел кошель с деньгами. Это были почти все мои деньги, поэтому я отчаянно вырывалась, кричала, кусалась и царапалась. Вдруг из темноты прилетел камень и попал одному точно по затылку. Второй камень угодил мне в плечо (следующие две недели я не могла поднять руку). Замешкавшись, второй выпустил меня. Вместо того, чтобы убежать, я мертвой хваткой вцепилась в него разорвала колпак. Из под колпака на меня смотрел 17-ти летний соседский мальчишка. Мальчишка-индеец. Маскируясь под расистов, эти ублюдки просто грабили своих же соседей. Я вцепилась ему в волосы и вырвала клок. Мальчишка завыл, а потом помог подняться своему напарнику и они убежали в лес. Я так и стояла, сжимая в руках клок его волос. На смену гневу пришла пустота. Что-то умерло во мне в тот день. Отцовские заветы были мудры – но увы, ту жизнь наш народ потерял с первыми кораблями, приплывшими на эту землю. Да и кто мой народ? Во мне белой крови не меньше, чем индейской. В сородичах-чероки подчас больше зла, чем в белых.
Я медленно обернулась в ту сторону, откуда прилетели камни. Там стояли парень и девушка, светлые, удивительно похожие друг на друга. В свободных одеждах. Я впервые видела неиндейского юношу с длинными волосами. На вид они были не старше меня. «Я, кажется, задел тебя?» - спросил юноша? Тут только я заметила, что левая рука будто отнялась. «Это ничего. Спасибо. Кто вы?» «Меня зовут Сэм» = сказала девушка – «А это – Сэм» - она указала на парня и засмеялась. « А ты кто?» - «А я уже не знаю» - сказала я. Слезы текли у меня по лицу, впервые, за долгое время, впервые после смерти отца. Они обняли меня с двух сторон и повели к костру. Там сидело еще несколько людей – белых, черных, даже одна азиатка. Все они были длинноволосы и потрепаны, но, как будто, очень счастливы. Сэм разжал мне руку и выбросил волосы в огонь. Сэм накинула мне на плечи что-то теплое. Утром я уехала с ними в стареньком автобусе. С собой я забрала только фотографии отца и матери и старую отцовскую трубку.

С ними я провела следующие три года. Я многому научила их – как ночевать под открытым небом, как ходить в мокасинах, как лучше разжечь костер. Чинила одежду, готовила еду. Варила отвары, успокаивающие женские боли, прогоняющие простуду. Спасла одного из ребят, укушенного змеей.
Они рассказывали мне о всеобщем равенстве, о мире, о счастье быть здесь и сейчас. О том, что человеку ничего не принадлежит, что вещи делают его несчастными. Что люди не принадлежат друг-другу, но никому – всему миру.
Однажды ночью, я сидела на берегу озера. Там меня нашел Сэм. Он обнял меня (как делал последние несколько недель) и начал рассуждать о том, что однажды все люди на земле поймут, что в этом гармония и отринут вещи и условности. Он гладил меня по волосам, по спине. Меня охватила дрожь. Впервые мне показалось, что я понимаю, что они все имеют в виду под единением. Я знала, что почти все в общине спасли друг с другом, а пары держались не больше нескольких недель. Считалось, что так они становились ближе друг к другу. Я всегда избегала подобных отношений, но тут впервые почувствовала желание стать ближе, узнать все о нем и рассказать все о себе, рассказать не только словами.
Но что-то меня беспокоило и мешало. Вдруг я поняла в чем дело. Сэм. Последние недели ее глаза были потухшими, она молчала. В ней таилась боль, которую не могли утолить мои травы. И вдруг, из глубины памяти выплыло детское воспоминание – дом, собаки, кукурузное поле и колыбелька. Из этого дома выходила Сэм и протягивала руки навстречу юноше с такими же длинными светлыми волосами, как у нее.
«А как же Сэм?» - спросила я, отстраняясь. = «Что?» «Ты знаешь что. Ей больно». – «Она не права. Ей не должно быть больно» - «она любит тебя. Разве можно быть неправым в этом?» - «Люди не должны принадлежать друг-другу» - «Люди всегда принадлежат друг-другу. Она хочет, чтобы ты принадлежал ей. А ты хочешь, чтобы я сейчас принадлежала тебе. Но сам ты не хочешь принадлежать никому. В этом нет равенства, нет единства, нет любви».
В ту ночь я долго бродила по берегу озера. Я достала перо из волос, бусину с шеи, камешек с перега озера и вплела все это в яркие нити. Вернулась к костру и завязала ниточку на руке у спящей Сэм. Погладила ее по щеке, поблагодарила за любовь и за знания, за то, что в ней не было злобы. Потом я ушла. С собой я забрала лишь трубку, фотографии и пончо, которым укрыла меня Сэм в первый вечер.
Спустя неделю я уже катила в другую сторону с другими длинноволосыми свободными ребятами. Но ни с кем из них я не задерживалась дольше, чем на полгода.


Макс и Джуд

На фестивале я познакомилась с двумя братьями-студентами из Нью-Йорка. Они не были похожи на других хиппи, которых, я знала. Джуд учился в Университете, а Макс работал в издательстве. Они снимали квартиру в бедном районе Нью-Йорка, организовывали демонстрации и акции протеста. Боролись против войны, за равные права для всех. Я уехала с ними. Устроилась в местном баре. Пошла на курсы по гражданскому праву при университете. Впервые изучала историю своего народа с точки зрения белых.
Мы с Максом вскоре полюбили друг друга. Старая квартирка и шумный Нью-Йорк были ничуть не похожи на бревенчатый дом и кукурузное поле, но были настоящими и очень правильными. Я научилась одеваться как белая женщина – так легче было находить общий язык с представителями власти и преподавателями в университете. Перешла трубки на сигареты. Вместа лесного уголка «своим местом» в Нью-Йорке мне служила площадка пожарной лестницы. Сверху грохотала музыка, снизу курили какие-то ребята, но мне было достаточно этого одиночества. Я думала, что так пройдет моя жизнь. Я обновила свой аттестат и готовилась поступать на юридический факультет. Помимо работы в баре, я устроилась в издательство Макса. Перебирала корреспонденцию, иногда писала заметки о правах индейцев.
В 1968 Джуда поймали, когда он разрисовывал стены библиотеки антиправительственными лозунгами. Это был не первый раз, когда он таким образом выражал свой протест, но раньше его не могли поймать, а ребята в университете таких не сдавали. Как бы там ни было, Джуда быстро отчислили и еще быстрее забрали в армию. Он погиб очень быстро – его вертолет сбили при посадке.
Макс тогда чуть не сошел с ума. Смерь брата изменила его навсегда. Часть его просто ушла после его смерти. Он перестал работать, только писал статьи и листовки, устраивал митинги. Громил призывные пункты, несколько раз был арестован. Я шла за ним. Сначала от боли за Джуда, потом – от боли за Макса. Потом мне уже не хотелось кричать и протестовать. Я устроилась волонтеркой в госпиталь для ветеранов-инвалидов. Работы было много и она была грязной. Я уставала и это помогало. При мне двое ветеранов покончили с собой – одного я нашла повесившимся, другой застрелился из припрятанного пистолета. Тогда я вспомнила отцовское умение смешивать настойку пейотля и давала ее по чуть-чуть самым отчаявшимся. На время они уходили в грезы. Они были спокойны и улыбались. Я снова стала вспоминать философию своих друзей – Сэма, Сэм и прочих. Живи тем, что сейчас, будь счастлив, не думай про завтра. Я и сама пристрастилась к пейотлю – так я спала без кошмаров.
Однажды, меня поймали когда я поила настойкой одного из ветеранов. Старшая сестра выставила меня из госпиталя и пригрозила, что заявит в полицию, если я вернусь.
Придя домой в неурочный час, я застала Макса, собирающего взрывное устройство. Я просила его остановиться, но он уже все решил. Через два дня он взорвал корпус университета Джуда. Случайно или нет, но при взрыве погиб только один человек – глава комиссии по отчислению, который выставил Джуда из университета.
После теракта я сказала Максу, что хочу быть с ним, как бы то ни было. Если это война, то я буду воевать с ним. Он вял меня на свои собрания. Теперь речь шла не о пикетах и демонстрациях. Они готовили поджоги, самосожжения, теракты и даже убийства чиновников. Я научилась заряжать оружие (стрелять правда толком не научилась – негде было), собирать взрывчатку. Макс все больше холодел и замыкался в себе.
Каждый вечер я клала его голову себе на колени и рассказывала о том, что у нас будет другая жизнь. Мирная жизнь. Мы уедем из города, поселимся в деревне и будем работать. И каждый вечер мы будем знать. Что наши близкие рядом – в воздухе, в земле и в траве. В наших детях и в наших сердцах. Иногда он плакал, иногда успокаивался и засыпал, иногда до боли сжимал мою руку.
Мы условились, что уедем из города после крупной акции протеста и большого взрыва одного из зданий военного департамента. Это была большая и сложно подготовленная операция. Мы с Максом должны были встретиться в час ночи у нашего дома и идти на встречу. В час никого не было. В 2 тоже. В 3 я поднялась в квартиру и включила радио. По радио сообщалось, что в 9 вечера группа террористов под видом рабочих пыталась установить взрывчатку в военном ведомстве, но были пойманы. Трое убиты на месте, остальные арестованы. Были названы их имена, но Макса среди них не оказалось. В квартире от него остался пистолет и записка, в которой было написано «Иди. У тебя еще может быть жизнь. Ты не должна убивать». Там же я нашла старую куртку Макса с нашитым на него знаком мира. После последнего погрома на него попали и так и засохли капли крови. Я забрала эту нашивку, пистолет и навсегда ушла из этой квартиры. Не знаю как, не знаю почему, но там я оставила трубку отца, с которой прежде не расставалась.
Я долго икала Макса, но найти не могла. Может он мертв, может жив, может полиция утаила его имя, а может он назвался другим именем. В конце концов, я никогда не видела его паспорта. В суд меня не пустили, прежние друзья ничего о нем не знали. Он не дал мне пойти на ту акцию и не оставил шанса найти себя. Впрочем, я надеюсь, что однажды еще повстречаюсь с ним.

Я уехала из Нью-Йорка. Поселилась в Оклахоме. Снова надела свободные индейские одежды. Не стала спарывать знак мира со своей одежды – глупо скрывать свое прошлое. Вновь вплела перья в волосы – глупо скрывать свою кровь. Подрабатывала то там, то здесь. Помогала индейцам в вопросах их гражданских прав, консультировала. Много ездила. Снова стала курить трубку. Нашла большое раскидистое дерево и иногда днями сидела на его ветвях. Месяц назад получила письмо из Атлантиса. Уволилась из очередного бара, купила билет и поехала на станцию.



Неделю назад мне пришло письмо из Атлантиса - родного города моей матери. Там говорилось, что она умерла несколько лет назад, а еще год назад погиб мой дед и, таким образом, я являюсь единственной наследницей его состояния, а именно - старенького бара в Атлантисе. Туда я и поехала.



И немного взглядов на жизнь. Здесь бы я отключила кнопку "Пафос", но не осилила=)
Я, как и многие чероки, верю в Бога, крещена, ходила в детстве в церковь. Его существование не вызывает у меня сомнений. Впрочем, в последние годы я уже не уверена, что Ему нужны люди, собирающиеся в церкви и Восславляющие Его. Ему точно нужно, чтобы мы вели себя достойно, но что еще – я не знаю.
Бог создал не только людей и все живое и неживое, но и законы, по которым все живет и умирает. Поэтому нам не надлежит вмешиваться. Ястреб настигает слабую птицу и съедает ее – и слабая птица не даст потомства и все птицы будут сильнее. Так все в природе. Все. Но не люди. Ястребы тоже имеют человеческое обличие, а когти их – не только сила оружия, но и сила слова, сила закона. Потомство же человеческое – не только дети, но и дела человеческие. Отделять ястребов от голубей, защищать сильное потомство – этого требуют законы природы, а значит и Бог.

У каждого Чероки есть свое, особое место. Оно всегда недалеко и создано специально для того, чтобы чероки мог побыть наедине с природой и с собой. Где бы он не останавливался, он всегда ищет такое место. В былые времена, Чероки с детства находили такое место. Но теперь нас носит по миру и часто мы находим лишь временные пристанища, которые могут дать отдых, но не покой. Это гонит нас дальше и дальше по стране, которая больше не принадлежит нам. Где бы я ни была я ищу это место – место, где я захочу остаться. Место, где меня похоронят. Тогда я перестану скитаться и построю наконец свой дом. Вряд ли в моем доме будут домотканые покрывала и истории о дороге слез – слишком я обтесалась среди белых в последние годы. Тем важнее мне временами быть наедине с природой – так вновь прикасаюсь к своим корням, к отцу , к Джошуа. Они в шорохе листвы, в голосе ветра, в журчании ручьев. Они дают мне мудрость и успокоение.

Ну и мой плейлист, архив 3,7 гб.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: kliaksa_k
2014-09-16 11:40 pm (UTC)
невеселая история.
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-17 11:48 am (UTC)
На удивление, у меня персонаж не вызывает нисколько жалости и грусти. Она жива (гм) и это еще не конец)

На начало игры я чувствовала себя почти королевой среди индейцев. Целых три года в нью-йорке! Среднее образование! Руки-ноги целы. Да еще и целый бар в собственности. Да я круче чем мой прапрадед-рабовладелец!=)
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: kliaksa_k
2014-09-17 07:08 pm (UTC)
Пиши дальше :) интересно, что потом произошло.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-18 02:55 am (UTC)
Что-то не складывается( персонажного, думаю не будет, но общие впечатления - напишу.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: shadowri
2014-09-17 01:33 am (UTC)
Очень крутая история!
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-17 11:40 am (UTC)
Спасибо! И за аватарку)
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: shanele
2014-09-17 07:47 am (UTC)
Каждый раз, когда она уходила, забирала с собой какие-то важные для нее вещи. Что же в итоге было Важной вещью?
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-17 11:43 am (UTC)
Трубка. Остальное было не потеряно, а со мной - фото и знак мира например висели на стенке в баре.
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: krayk
2014-09-17 10:42 am (UTC)
Очень красиво вышло. Спасибо!
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-17 11:43 am (UTC)
Спасибо тебе!
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: selena_lansbery
2014-09-20 10:06 pm (UTC)
Айита прошла очень долгий путь до Атлантиса. Мне нравится, как ты переработала "Образование маленького дерева" и "Через вселенную")
Не перестаю удивляться какие же разные племена индейцев. Я изучала оджибве, мало касаясь других племен. Совершенно другое восприятие мира у них, хоть и идея та же: обрети свою земли и слушай ее.
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ksushaaa
2014-09-20 11:35 pm (UTC)
Я в какой-то момент не смогла остановиться) Последние сутки перед окончанием редактирования заявок сутки строчила.

Здесь еще есть немного из "Волос" и даже из "Джейн Эйр" и вообще очень причудливо подбирались ассоциации. Еще как раз много смотрела фильмов про Вторую Мировую, оттуа и отец.

Про Маленькое дерево я не читала книгу (как раз закачала), а смотрела фильм, вот этот: http://www.kinopoisk.ru/film/12264/
Он отличный, рекомендую.

О, я малодушно выбрала чероки, потому что они были самыми адаптировавшимися и похожими на европейцев. И совсем не изучала остальные племена - не успевала)
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: selena_lansbery
2014-09-21 12:10 am (UTC)
"Джейн Эйр" конечно! Умирающий в твоих объятьях друг, не опознала сразу)

Мне уже рекомендовали, обязательно посмотрю) В свою очередь советую посмотреть "Властелин легенд", если не знаешь. Прекрасный фильм про индейцев, брала персонажа из него.

Читать про все 500 племен - мозг сломишь. У нас есть прекрасное историческое оправдание. В 70е годы индейская молодежь уже довольно мало знала про свои корни. В резервациях жили до 40 лет в среднем, так что времени и возможности следовать путем традиции не было, каждый выживал как мог. Предки наших персонажей при встрече спросили бы друг друга: "Из какого ты племени? Твое племя воюет с моим племенем?" В 70-е было уже в целом не так важно из какого ты племени, достаточно уже того, что ты не белый, а значит свой и друг. Даешь ДАИ!
(Reply) (Parent) (Thread)